Как немецкие профессора цивилизовали города России в начале XIX века

07.10.2015

Приглашение немецких профессоров преподавать в российские университеты в начале XIX принесло не только повышение уровня науки в стране, но и начало построения гражданского общества. Немцы разрушали сословные перегородки, основали газеты и бульвары для прогулок, принялись впервые в России лечить людей из низов.

Два века в интеллигентской среде не умолкает вопрос «Как нам обустроить Россию?» Очевидно, что наиболее удачный пример европеизации в стране – это приглашение заниматься этим процессом самих европейцев. К примеру, в конце XVIII – начале XIX века немецкие профессора внесли огромный вклад в становление университетов, и, главное – в появление гражданского общества и интеллигенции в крупных городах страны. Историк С.Посохов в работе «Университетский город в Российской империи второй половины XVIII – первой половины XIX веков» («Диалог со временем», №36, 2011) кратко показывает, как проходил этот процесс.

«В своей монографии А.Андреев всесторонне проанализировал количественные данные о немецких профессорах по Московскому, Харьковскому и Казанскому университетах – 41 человек (и далее мы тоже будем анализировать материалы по этим трем университетам).

Некоторые ученые считают, что маргинальность являет собой одну из характеристик именно городского социума, а проблема Чужака должна находится в центре исследований городской жизни. К тому же, следует учесть, что собственно российские профессора в исследуемый период часто были выходцами из неблагородных сословий: духовенства, провинциалов-разночинцев, купечества и пр. Уже в силу этого, а также из-за их манер и привычек дворянское общество не принимало их в свою среду. Соответственно и круг их общения не выходил за пределы университетов, все они образовывали дружескую компанию, возникшую ещё в молодости и резко отделенную от остального общества. Такой вариант культурной замкнутости в литературе обозначается термином «геттоизация». Немецкие же учёные стали активными участниками диалога субкультур в российском городе.

Постепенно немецкие профессора «входят в моду», а богатые дворянские семьи спешат пригласить их в качестве учителей. Многие из них были вхожи в салоны московских литераторов, аристократы приглашали их как специалистов для описания своих библиотек.

Некоторые из немецких профессоров довольно быстро освоили русский язык (как например, проф. Фукс). Благодаря медицинской практике, его знали в каждой семье. При этом, сам профессор проявлял большой интерес к местной жизни. Нечто подобное известно и о харьковском профессоре Пильгере, который, по воспоминаниям Роммеля, «вызывал зависть всех учеников Эскулапа своим удачным, хотя и чрезмерным, лечением. Он постоянно общался с сельскими помещиками, которые давали ему продукты, и другими пациентами с околиц»

Университет не только соединял различную «публику», он и разрушал сословные барьеры. Университет объединил пространственно людей, стоявших на разных социальных ступенях, университет выступил как начало, объединяющее сословия, но особенно важно то, что в университете разные сословия встретились как равные. Причём речь идет не только об учебном процессе, но и о торжественных актах, публичных лекциях. Так, исследователи отмечают, что университетские лекции «для всех сословий» в Казани в 1840-е уже перестали быть сенсацией. При этом университетские акты были довольно массовые: собиралось до 300, а то и 500 человек.

Участие в университетских мероприятиях для простого городского жителя создавало иллюзию присутствия в высшем обществе, поднимало человека в своих глазах и в глазах равных и нижестоящих. Это были формы и факторы консолидации городского общества на новых культурных основаниях. Конечно, чтобы это случилось, нужно было сломать сословные (и не только) предубеждения. Многие немецкие профессора осознанно или неосознанно включились в этот процесс. Упомянутый проф. Фукс лечил татар и был ими любим, он же проявлял интерес к раскольникам и был «единственный ходатай за них».

Впрочем, немецкие профессора в той или иной форме не только демонстрировали, но и декларировали свое понимание цивилизационных (европейских) ценностей. Проф. И. Шад в одной из своих речей на торжественном университетском акте, при многочисленной публике говорил следующее: «Европа есть та часть света, которая кажется Высочайшим Провидением для того предназначена, чтобы подобно солнцу разливала благодетельный свет на все прочие народы и части света, управляла ими и дружески руководствовала бы их к возвышению из невежества к просвещению, из рабства к гражданству, из грубости к образованию, словом из жребия бессловесных животных к умственному и нравственному достоинству».

К слову о достоинстве. В действительности, в ходе таких контактов происходило не столько утверждение, сколько столкновение представлений о «достоинстве». Например, разрушающими устоявшие представления о «государственном человеке», представителях элиты, стали торговые операции «учёных иностранцев». В Харьковском университете таковыми обычно называют Стойковича и Нельдехена.

Но истории об «оборотистых немцах свидетельствуют не столько о моральных качествах и целях приезда в Россию иностранных профессоров, сколько о варианте «диалога культур». Такой вариант поведения был непонятен не только власть предержащим и обывателям, но и их коллегам – носителям местных культурных традиций. Напомним, что в университетском уставе профессора назывались «высшим сословием». В российском обществе представитель «высшего сословия» не мог заниматься «низменной» деятельностью, иначе он нарушал кодекс чести. Возможно, именно этот и подобные конфликты со временем сформируют устойчивое представление о профессоре, как о человеке, находящемся на государственной службе, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Однако, в данном случае, важно заметить, что немецкие профессора привносили в местное общество новые представления о социальной мобильности, они уже своими действиями размывали старые сословные предубеждения. Известно, что немецкие профессора не считали зазорным тесное общение с купцами. И последние также потянулись к иностранным профессорам и к «учености» вообще. Р.Цебриков записал об одном из купцов, с которым он встретился: «[по словам моего брата, этот купец] может рассуждать о разных материях, кроме торговых, любит заниматься чтением полезных книг; у него довольно изрядная библиотека; он дружен с нашими университетскими учёными и часто с ними имеет беседы». Мир профессоров был в значительной мере отделен от мира мелкой буржуазии (ремесленников и торговцев). Но такое сближение началось при немецких профессорах, и оно имело влияние на формирование новой городской культуры.

Свою роль в ходе этого диалога (с точки зрения развития городской культуры) играло даже эпатажное поведение иностранных профессоров (хождение на ходулях по грязным улицам проф. Паки де Совиньи), не говоря уже о проявлениях «вольнодумства», которое чаще проявлялось в виде насмешек. Разве не с такого рода поведением связано расширение пространства свободы? Давая прецедент вольнодумства, немецкие профессора неосознанно давали толчок росту новых элементов в городской культуре России. В одной из обобщающих работ по истории русской культуры отмечается, что город становился важнейшим средством модернизации, европеизации общества, формирования и оживления общественного мнения, что «именно город обеспечил возможность духовной жизни интеллигенции через салон, университет, кружок, издание толстых журналов, то есть через структуры, которые стимулировали развитие оппозиционных взглядов.

Новое культурное влияние очевиднее проявлялось именно на бытовом уровне и запечатлевалось в воспоминаниях. Иногда это был своего рода культурный шок (как с той, так и с другой стороны). Для примера приведем высказывание из воспоминаний Л. Ничпаевского о деятельности одного из немецких профессоров: «В 1828 году Брандгейс занялся устройством клиник в отдельном обширном казенном корпусе… надо сказать, он устроил их отлично… явились железные кровати, отличные матрацы, лакированная мебель, немецкое платье, чепчики для женщин. Впоследствии больные, деревенские мужики и бабы, переодетые в больничные немецкие костюмы, окруженные богатою обстановкою, фарфоровою и хрустальною посудою, недоумевали, что хотели с ними делать. Женская прислуга в клинике, состоявшая преимущественно из немок, плохо объяснявшихся по-русски, но смело обращавшихся с мужчинами, ещё более приводила больных в замешательство».

Не меньшее значение в качестве контактной зоны имела и сфера досуга. В использовании досуга для повышения социального авторитета средние классы города проигрывали аристократии. Они имели слабо развитую досуговую традицию. Изначально их культура была ориентирована на труд и усердие, а не на отдых. Немецкие профессора принесли с собой в городскую среду любовь к музыке, театру, гуляньям по бульвару и т.д. Вообще, феномен концерта утвердился в культурной жизни города благодаря университету. Заметим, что в большинстве неуниверситетских городов России в досуге всех слоев населения народная музыка превалировала всю первую треть ХІХ века.

У университетских людей установились тесные связи с людьми искусства. Пример оказался «заразительным». Немецкие профессора не только задавали тон, но и показывали пример. Так, Роммель отмечая, что в Харькове был убогий театр, добавлял, что «мы сами меблировали ложу». Первый бульвар (или «променада», как он тогда назывался) появился в Харькове возле университета. Профессорами он воспринимался как необходимость для университета. В частности, о такой «университетской аллее» в Геттингене упоминает Роммель. Новые досуговые практики не только развивали индивидуальное начало, но и формировали устойчивое представление о «городском» образе жизни.

Постепенно появляются и распространяются новые формы коммуникации: общение в салонах, на университетских актах, благодаря созданию пансионов и т.д., со временем утверждается опосредованное общение – через газеты и журналы, и университет способствовал развитию таких новых каналов диалога».

+++

Ещё в Блоге Толкователя об образовании:

Очерки бурсы на стыке веков

Церковные служители оставили мало записок о системе обучения в духовных заведениях. В тех, что есть, описывается беспросветный мрак казёнщины – зубрёжки, отупительного «устава», доносительства. Система не поменялась за столетие – что при царе, что сегодня бурса остаётся рассадником уныния и разгула.

***

Почему Россия не Америка: история университетов

В неосоветском обществе давно укоренилось представление о том, что США – это сравнительно молодая страна, не имеющая серьезного бэкграунда по сравнению с «тысячелетней» Россией. Между тем, первые высшие учебные заведения в США появились раньше, чем в России.

+++

Если вам понравилась эта и другие статьи в Блоге Толкователя, то вы можете помочь нашему проекту, перечислив небольшой благодарственный платёж на:

Яндекс-кошелёк — 410011161317866

Киви – 9166313201

Skrill – ppryanikov@yandex.ru

PayPal — pretiosa@mail.ru

Впредь редакция Блога Толкователя обязуется перечислять 10% благодарственных платежей от своих читателей на помощь политзаключённым. Отчёт об этих средствах мы будем публиковать.

 

Tags: , , , , ,

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *